Как я полюбила видеоигры, а мой сын — Париж — часть первая

Когда моему среднему сыну было 12 лет, его главным увлечением была компьютерная игра Minecraft. Играл он в неё лет с десяти. Он очень просил нас поехать на ежегодную конференцию Minecon, где собирались любители этой игры со всего мира. Я считала компьютерные игры злом, с которым приходится мирится, постоянно ругалась с сыном и пыталась ограничить время, которое он проводил за экраном. Предыдущая конференция проходили в Лас Вегасе, но в 2012 конференция была в Париже. Если бы опять в Лас Вегасе, или в Орландо, например, не видать бы Максу конференции, но Париж — это же совсем другое дело. К тому же, скоро был его день рождения, и я решила сделать ему сюрприз. До двух часов ночи вырезала и клеила картинки с видами Парижа, самолёта, счастливой физиономии сына, все на тему ‘Если есть мечта, она должна сбыться’. До поездки оставалось чуть меньше двух месяцев.

Утром именинник не мог поверить своему счастью. А когда поверил, посерьезнел и сказал ‘Как только выйдут в продажу билеты, их надо ловить в течение 10 минут, в прошлом году все билеты были проданы за 15 минут’. Я фыркнула: ‘сколько там продают билетов?’ ‘4500’. ‘Не паникуй, купим мы билеты’.

Моя всегдашняя привычка не торопится тут совершенно не годилась, но это я поняла позже. А сначала мы прозевали первую продажу билетов, которая совпала с приемом гостей на Роша Шана (еврейский Новый год), и вторую, которая была невероятным подарком и Макс ее отследил, но опять был праздник и у нас опять были гости, и я не разрешила заниматься билетами. Они кончились за 10 минут.

Когда я, наконец, решила, что пора купить билеты, и полезла на сайт конференции, а потом и форумы, то выяснила, что сын пугал меня не зря. Билетов не было, совсем. 

Я запаниковала, муж проверил eBay. В тридорога шанс купить билеты был, но поездка в Париж вдвоём, да ещё за билеты по $400 — это было нереально. Я занервничала, потом предложила Максу ‘просто съездить в Париж, если билеты не найдём’. Макс посмотрел на меня внимательно и сказал ‘то есть мы будем в Париже именно тогда, когда там Minecon, и я на него не попаду? Зачем тогда вообще ехать?’ У меня было много аргументов в пользу Парижа, но я то там была, и в игры компьютерные не играю, а Макс как раз играет, и в Париже не был. Поэтому я промолчала и задумалась.

Прошерстила еще раз сайт конференции, я в полном отчаянии отправила письмо ‘на деревню дедушке’, то есть организаторам конференции. Содержание письма было примерно таким: ‘неорганизованная мамаша пыталась сделать сюрприз своему сыну на день рождения. Сын фанат вашей игры, мамаша в ней не смыслит ничего, поэтому билеты на самолёт куплены, а билетов на конференцию — ищи-свищи. Спасите-помогите люди добрые.’

Не знаю, на что я рассчитывала, посылая это письмо, скорее всего просто хотела сделать хоть что-то в попытке спасти ситуацию. 

Папа Макса, тем временем, нашёл два билета, которые продавал парень с Украины. Поскольку парень честно продавал их по той же цене, что и устроители, никто не верил, что билеты настоящие. Муж провёл какие-то свои исследования по благонадёжности продавца, привлёк друзей из Киева, и — о, чудо! — добыл нам билеты. Ещё через две недели я получила емайл от Лидии Винтерс, одной из директоров компании Minecraft с должностью «Director of fun” — главный по веселью:). Она извинилась, что моя просьба о помощи с билетами шла к ней так долго — ещё бы, от «деревни к дедушке» до руководящего состава компании, и сказала, что если нам все ещё нужны билеты, то, конечно, она нам их обеспечит. Я прочла это письмо, одновременно испытала восторг и чувство нереальности происходящего — трудно было поверить, что мой крик отпоровшись услышали и приняли всерьёз, и готовы помочь. Восторг и благодарность были, конечно, главными. «Макс, это очень хорошая компания, которая создала Minecraft” торжественно изрекла я. «Я очень рада, что ты играешь в эту игру. Ее придумали ОЧЕНЬ хорошие люди».

Надо ещё заметить, что в то время мой замечательный сын ненавидел любую одежду, кроме спортивных штанов и футболок. Его дико раздражали резинки, пояса, манжеты, водолазки, то есть все более-менее приличное не входило в гардероб. Если раз в сто лет надо было надеть пиджак и брюки, это была пытка для нас обоих. А тут — едем в Европу. Я говорю ‘в Европе в спортивных штанах никто не ходит.’ Он кивнул ‘я понимаю, я себе куплю приличные брюки’. Мы отправились в магазин, большой. Отдел брюк для мальчиков там занимал хоккейную площадку. Макс перемерял пар тридцать разных брюк, очень страдал, но выбрал две пары — коричневые вельветки и темно-синие слаксы. ‘Ты уверен? Удобно?’ ‘Да.’

И вот мы прилетели в Париж. У Макса это была любовь с первого взгляда, даже раньше — его востроги начались пока мы поднимались из чрева аэропорта наверх, стоя на эскалаторе, а эскалатор находился в какой-то огромной гофрированной трубе, и нас как бы вакуумом высасывало наружу. Гостиница находилась рядом с собором Парижской Богоматери. Мы вышли из метро, Макс поражённо обвёл взглядом набережную Сены, собор, старинные кварталы вокруг, звездой расходящиеся от фонтана бульвары, и выдохнул: «Мама, почему у нас так не строят?» Я, честно говоря, не ожидала, что город сразу произведёт на сына такое впечатление. Он города в свои двенадцать лет не жаловал. Нью Йорк, до которого нам полчаса на машине от дома (если, конечно, без пробок), всегда его утомлял и казался шумным и суетливым, я шутила, что он ‘сельский житель’. Но, видимо, гармония и красота проникают в сердце сразу, минуя детские предубеждения и город покорил Макса моментально. Все четыре дня, которые мы потом гуляли по Парижу, были спланированы Максом — он изучал карты и путеводители, составлял маршруты, читал мемориальные надписи. Пытался заказывать по французски в кафе (и получал бесплатное печенье от хозяйки, за старание), мы взобрались на Эйфелеву башню в дикий холод и ветер (был ноябрь), наши восторженные лица сияли, как льды на Эльбрусе. Мы слушали уличных музыкантов, умилялись собакам бездомных (во Франции к уличным собакам относятся с большим уважением, чем к уличным людям, собак нельзя бросать на улице, и поэтому у всех клошаров там собаки. Для дополнительного уважения — если заберут бездомного в полицию, надо будет найти убежище для его собаки).

Отдельным счастьем было крутить Марсельезу и La vie en rose на крохотной музыкальной шкатулке, шкатулки в изобилии продавались в уличных лавочках.

На Монмартре нас заманивали художники, вырезальщики профиля, артисты всех мастей. Шёл мелкий дождик. Макс ненавидел новые брюки и все время мне об этом говорил — это был наш первый день прогулок, и брюки, надетые сыном надолго впервые, сразу отправили ему жизнь. Я даже предложила ему посидеть с клошарами и их собаками, подождать меня, пока я нагуляюсь. Зонтик я забирала с собой — по-моему только перспектива намокнуть остановила ребёнка, и ещё ему не понравилось, как бездомные пахнут. Когда мы забрались на вершину Монмартского холма и хотели войти в базилику Soucre Couer, перед входом увидели объявление «Вход только в приличной одежде» — это, конечно, мой вольный перевод, но смысл был более-менее именно такой. Макс прочёл, поднял на меня глаза (да, мой мальчик был тогда ниже меня ростом), и спросил «меня бы сюда в спортивных штанах не пустили?». Я, глазом не моргнув — эпохальный момент все-таки, твёрдо сказала «конечно не пустили бы». И, как по мановению волшебной палочки, Макса перестали раздражать его брюки. С этого мгновения и до конца поездки. Волшебная сила искусства, я думаю. Вернее, архитектуры, вернее Франции.

О том, как я была добровольцем на этой самой конференции и о красотах Парижа — в следующем посте, надеюсь я его напишу.

Еда и фотографы — часть 3, последняя

Я обещала досказать историю о наших приключениях по дороге из Перпиньяна в Авиньон. Весь этот день мы как-то не попадали во французское расписание поесть. То есть они — французы- ели вовремя, а мы пытались догнать их за обедом, а потом и за ужином.

Поев устриц и мидий часа в три дня, к десяти вечера мы добрались до Авиньона. Решили, что Авиньон город не маленький, гостиница у нас в центре, проблем с рестораном быть не должно.

Шёл проливной дождь, мы долго петляли по булыжным улочкам, то и дело натыкаясь на блокирующие дорогу низкие железные столбики. Оказалось, что гостиница в центре — это, конечно, хорошо, с утра. А вот вечером из-за близости Папского дворца и всяких государственных учреждений, эти самые столбики выезжают из под земли, чтобы поздние туристы не нарушали заведённый веками покой и порядок. Поиски гостиницы казались бесконечными, мы вдоль, и ещё раз вдоль, исколесили узкие односторонние улицы, постоянно натыкаясь на столбики. Когда нашли, и вошли в старинный трехэтажный каменный дом, аскетичный внутри, но с мраморной широкой парадной лестницей, наши мысли занимала только еда.

Ночной портье, сидящий за маленькой конторкой при входе выдал ключи от номеров. Такие настоящие, с грушей. «А где поблизости можно поесть?» спросили мы. «Нигде» испуганно промолвил он. «Уже десять часов, погода плохая, все закрыто». Ужас отразился в наших глазах. «А вот этот большой холодильник за вашей спиной, там ведь наверное продукты на завтрак? Можно нам продать из него что-нибудь?» Портье сокрушенно покачал головой, отодвинул шторку, заслоняющую часть холодильника и показал амбарный замок(!), висящий на холодильнике. И ключей ночному портье не положено — наверное, и ему иногда хочется есть в неурочное время. Не знаю, как мои спутники, а я в этот момент была готова разлюбить Францию — эту гастрономическую столицу мира с очень четким, как выяснилось, графиком приема пищи.

И тут этот добрый молодой человек растрогал меня до глубины души — он открыл выдвижной ящик своей конторки, и, покопавшись там, извлёк три пакетика чая, сахар, пару пакетиков с крекерами и плавленный сырок. И протянул все это богатство нам. Я прослезилась.

Мы накрыли «ужин» — номер был огромным и полупустым, в центре комнаты стоял круглый деревянный стол и четыре стула на тонких ножках (тоже недоедали), в углу стоял буфет, и потолок был почему-то выложен паркетными досками. У наших русских друзей была с собой бутылка водки и соленые огурцы. Мы разлили по рюмкам, подняли тост и почти чокнулись, и тут ужас опять отразился на моем лице — я вспомнила, что мы с мужем оставили паспорта в мотеле Перпиньяна, где провели предыдущие три дня. Муж, для пущей сохранности, спрятал их под висящим под потолком маленьким телевизором. То есть, мы в Авиньоне, на одну ночь, время полночь, а наши паспорта ночуют в Перпиньяне. Я тем летом учила французский (учу до сих пор, с перерывами лет в пять). Позвонила в мотель. Сонный мужчина на том конце провода понял из моей сбивчивой речи, что мы забыли паспорта, а я поняла, что сейчас он их искать не может, там спят люди, но завтра поищет и если найдёт — вышлет в нашу следующую гостиницу в Сан Рафаэле.

Мы выпили, закусили плавленным сырком по братски поделённым на четыре части, крекером и солёным огурцом. После этого царского ужина пошли спать. Утром я попросила портье созвониться с мотелем в Перпиньяне и удостовериться, что все всех поняли и адрес нашей гостиницы записан правильно. Когда мы доехали до солнечного Сан Рафаэля, паспорта ждали нас на регистрации — я поразилась скорости экспресс почты.

Францию по-прежнему люблю, паспорта больше не забываю. Хорошо все, что хорошо кончается, а из мелких и крупных неприятностей со временем получаются весёлые истории. Желаю всем интересных путешествий и хороших воспоминаний!

Винодельни и фотографы — часть 2

Я уже писала о выставке фотографии на юге Франции, где побывала благодаря моему другу-фотографу, см. Минимализм и фотографы. После Перпиньяна пути наши шли через Авиньон, а потом расходились. От Перпиньяна до Авиньона ехать было часов пять. Напрямую, может быть и быстрее, но мне всегда интересно поехать как «нормальным героям», которые «всегда идут в обход». Чтобы наткнуться на что-нибудь интересное незапланированно.

Мы ехали местными дорогами, любовались виноградниками, остановились на пару часов в Нарбонне, побродили по тишайшему монастырскому двору и выпили кофе на шумной главной улице. Вспоминая Нарбонну, залезла сейчас в Викапидию и поняла, что мы ее почти не видели — там очень богатая история, город основан ещё римлянами в 118 году нашей эры, есть знаменитый песчаный пляж. Но даже та малая толика города, которую мы увидели, нам понравилась. После Нарбонны двинулись дальше в сторону Авиньона, через виноградники.

В какой-то момент, увидев четвёртый или пятый указатель на винодельню, наши фотографы воскликнули — мы должны это снять!

Выбор был сделан совершенно произвольно — просто свернули к следующей винодельне. Не очень приветливая девушка не очень понимала, что нам от неё надо, не очень говоря по английски. Я, почти не говоря по французски, пыталась объяснить, что вот знаменитые фотографы хотят запечатлеть вашу винодельню, увековечить и рассказать о ней далеким северным братьям. Она понимала, что какие-то странные люди вино пробовать не торопятся и морочат голову. Пыталась строгим взглядом вытолкать нас из своего храма вина. Но северные братья люди упорные, и к суровым взглядам очень даже привыкшие. Поэтому мы не сдавались, и в какой-то момент девушка позвала хозяина разбираться с незваными гостями.

Нам повезло — хозяин винодельни Жан Марк оказался очень дружелюбным бывшим морским офицером, и хорошо говорил по английски. Его офис был сделан в форме подводной лодки и располагался под потолком огромного помещения, где стояли гигантские канистры с вином. Он был польщен вниманием мэтров фотографии, стал все нам показывать и рассказывать, мы напробовались вин долины Роны, обаялись Жан Марком (он был ещё и красив, и очень обаятелен).

Часа через два экскурсии по винодельне под беспрестанное щелканье двух фотоаппаратов затворов, красавец Жан Марк перестал занимать все органы чувств любителей вина и фотографии, и мы поняли что страшно проголодались. Спросили где поблизости можно пообедать? Жан Марк посмотрел на часы и схватился за голову. В нетуристических местах распорядок дня строгий, ланч и ужин подают только в определённые часы. В промежутке — между 2мя часами дня и 6ю вечера закрыты все рестораны и кафе. И даже поставщику вин в эти самые рестораны не делают исключения — Жан Марк позвонил в пару ресторанов, ему сказали — для тебя, в виде большого одолжения, можем накормить твоих гостей в пять вечера, но никак не раньше. Время было около трёх, есть хотелось очень, в Авиньон надо было добраться к вечеру. Трое голодных мужчин и одна голодная женщина становились опасны и исполняли «Урчащий танец живота». Жан Марк понял, что надо что-то делать: «я придумал, где вас накормить, садитесь в вашу машину и езжайте за мной», сказал он.

Через двадцать минут, в сопровождении серого неба и то мелкого, то крупного дождя, мы оказались на краю пенинсулы. Там, в сосновом лесу, стояли дачные домики на сваях, очень похожие на волжские прибрежные дачные посёлки. Попадались редкие прохожие, несущие в руках целлофановые пакетики с устрицами.

У самой воды находился полуоткрытый рыночек (крыша есть, стен нет. Рыбаки подвозили улов прямо к нему, и девушка по имени Вероника продавала мидии и устрицы на вес. Жан Марк объяснил ей, что вот этих русских надо срочно чем-то накормить.

Вероника прикинула на глаз наш общий вес и моментально рассчитала в голове меню на каждый килограмм. Она посадила нас за длинный пластиковый стол с белыми пластиковыми стульями, вместо стен был натянут полиэтилен. Чтобы дождь не намочил. Поставила на стол белый хлеб, кувшин белого вина, и стала метать дюжины устриц и тазы мидий. Мы поглощали с бешеной скоростью, как будто хотели попасть в книгу рекордов Гиннеса, было четыре перемены дюжин устриц и тазов. Устрицы из всей компании любила только я, но в этот день и час их полюбили и мои спутники. Это был самый вкусный обед и самый красивый вид за «окном» из полиэтилена, с каплями дождя на нём.

К вечеру мы добрались до Авиньона и там нас, конечно, ждали новые приключения. Но о них — в следующий раз.

Минимализм и фотографы — часть 1

Перпиньян, крепость Кастиллет

Как-то раз, мой друг — очень талантливый фотограф Сергей Фомин, предложил встретиться в городке Перпиньян и посетить конференцию фотографов Visa pour L’image. Мы скоординировали планы, и в начале сентября мы с мужем оказались в Перпиньяне. Многие отели были уже забиты другими фотографами, и выбирая из того, что осталось, и принимая во внимание бюджет всех участников поездки, мы забронировали номера в Motel 6. Это сеть дешевых, аккуратных минималистких мотелей. Ночь стоила тридцать шесть долларов, это было очень давно.

Нам дали номер на втором этаже, лестница снаружи. Комната была похожа на капсулу космического корабля — все необходимое есть, продумано хорошо, но лишнего шагу ступить негде. Если твой чемодан не проходит по размерам под стандарты ‘в салон самолёта’, в комнате отдельного места ему не найдётся, будет спать с тобой на кровати. Так, кстати, решаются многие проблемы — слишком мягкий матрас — кладёшь на него чемодан и себя сверху; в номере прохладно — накрываешься чемоданом. Размеры санузла были спроектированы для людей на строгой диете. Рядом с душем хорошо было бы повесить инструкции с картинками йоговских ассан, позволяющих изогнуться так, чтобы в этот душ залезть и не зацепиться за кран.

Пару душевых царапин украсили мои бока — йог я тогда была начинающий, да и французские круассаны входили и входят во все мои диеты.

Перед сном и по утрам мы преодолевали трудности минималистского дизайна, качали мышцы, передвигая чемоданы, и совершенствовались в йоге. Днём загорали на пляже, вечером тусили под звёздами со знаменитыми фотографами, которых я, к сожалению, в лицо и по именам не знала, но Сергей и его друг Алексей просвещали меня, темную. Вечерами все участники конференции собирались в амфитеатре крепости, под звёздами, и смотрели слайд-шоу на огромном широкоформатном экране. Помню, идиллическая атмосфера тёплой ночи позднего лета контрастировала с очень правдивыми и жесткими фотографиями о войнах в странах третьего мира.

Ещё неподалёку был городок Коллюр, с разноцветными трехэтажными домиками, полукругом огораживающими песочный пляж. Там очень радостно загоралось (под солнцем), а на площади шёл какой-то фестиваль, с песнями, танцами, экзотическими костюмами.

Позже, в Метрополитан музее в Нью-Йорке я набрела на картину Paul Signac, Collioure, 1929, и поразилась тому, что всё осталось по прежнему в этой волшебной бухте — и домики, и их цвета, и крепостная башня лет двести охраняющая бухту.

Ещё из Перпиньяна мы ездили в Каркассон. Это крепость с богатой историей и прекрасно восстановленная.

Согласно легенде, армия Карла Великого пять лет осаждала сарацинский город. Дама Каркас встала во главе рыцарей-защитников города после смерти мужа. Но в начале шестого года у осаждённых подошли к концу запасы пищи и воды (неплохо они запаслись на пять лет!). Дама Каркас приказала учесть все оставшиеся припасы. К ней привели последнюю свинью и принесли последний мешок зерна. Дама накормила свинью зерном, а затем сбросила с самой высокой башни города.

Карл Великий и его люди, поверив, что в городе ещё полно продовольствия, так как свиней там кормят зерном, снял осаду. Видя, что армия Карла Великого уходит от города, дама Каркас, радуясь тому, что её хитрость удалась, приказала звонить во все колокола. Один из людей Карла Великого воскликнул: «Каркас звонит!» (фр. Carcas sonne!). Так объясняется происхождение названия города Каркассон.

Мы провели в этой крепости весь день, облазили все башни, походили по широким стенам. После очень вкусного ужина с фуа-гра, вином и десертом, муж почувствовал что калорий было слишком много (может быть, все ещё сочувствовал голодным горожанам из 8го века). За руль рентованной машины села я, и никак не могла разобраться какие кнопки отвечают за какие фары. В результате ехала по горной извилистой дороге чересчур извилисто, подмигивая всем направо и налево. Полицейские не оценили эту иллюминацию, остановили меня и учинили допрос: где была, что пила, почему виляю и мигаю?

Я пыталась отвечать по французски, но они были строги и решили говорить со мной на разных языках. Я объясняла про калорийную еду, долгий день, больного (а не пьяного) мужа на заднем сидении. В итоге мне назначили ‘отсидку’ на ближайшей заправке, чтобы вино окончательно выветрилось из моей памяти. Полицейские следили за выветриванием вина из своей машины, с расстояния в пять метров. Не помню, научилась ли я включать дальний свет не мигая и не пугая полицейских, но до Перпиньяна мы доехали благополучно. Вино выветрилось, а история осталась.

В жизни так и бывает — все, что должно остаться — остаётся и вспоминается тепло. А то, что не должно остаться — растворяется в воздухе под присмотром или без присмотра полицейских. Такой вот минимализм, и мы сами себе фотографы.

Экология мозга

Танго шоу. Театр полон парочек, пар и групп. Ждут начала представления, Пришла пара — высокий худощавый мужчина лет 50, в пиджаке и шарфе, по европейски намотанном на шею, и с ним красивая стройная восточная женщина, тоже не юная. Оба уверенные, сдержанные, знающие чего хотят. Друг друга нашли, наверное, также. Они вошли, им показали столик, он им не понравился, они попросили ложу. Выбрали, какая им приглянулась, очень спокойно, зная что их желания важны и они имеют на них полное право. Интересно, что уверенные в себе люди всегда красивы. Они как-то прямее держатся, взгляд у них тверже, в движениях спокойная грация, точная небрежность.

Придвинули столик, что-то переставили, позвали официанта, попросили что-то унести, что-то принести — за 5 минут создали свой собственный мир на 1.5 квадратных метрах театральной ложи, чтобы прожить в нем следующие1.5 часа и навсегда уйти из него.

Я смотрела на них все шоу, любовалась.

 Я так не умею, соглашаюсь на столик, который не очень нравится, прилаживаюсь к неудобным людям, досиживаю на скучных концертах — неудобно уйти, не прошу поменять не очень удавшуюся еду в ресторане, и так далее. Я же потерплю, от меня же не убудет, а ‘они’ расстроятся. Какой-то дурацкий подход, себе в ущерб. Уже понимаю, что дурацкий, ловлю себя на этом но поменять себя редко получается.

Лет шесть назад я ходила на встречу с Людмилой Улицкой. Она говорила об экологии мозга. О том, что не надо ‘засорять’ самое святое — свою собственную голову. Не надо дочитывать книгу которая не нравится, не надо досматривать фильм, который не нравится. Надо уважать свое время и своё право на выбор. Потому что время у нас ограничено, и не надо тратить его на то, что не приносит удовлетворения и разочаровывает.

Как говорил Ганди «я никому не позволю топтать мои мысли немытыми ногами». По английски лучше звучит «I will not let anyone walk in my head with their dirty feet”. Тем более не надо этого позволять себе.

Любовь на расстоянии

Помню в школе, классе в седьмом, мы переписывались со школьниками из города-побратима, назначенного нашему классу. Я переписывалась с девочкой из Семипалатинска. Название города Семипалатинск — далекого и загадочного, осталось в памяти, но никаких деталей самой переписки я не помню, наверное нам не удалось впечатлить друг друга на расстоянии.

В Америке есть такой термин ‘long distance relationships’ — это когда влюбленные живут далеко друг от друга, и принято считать, что такие отношения не работают надолго. То есть, командировка на месяц-другой это не угроза отношениям, а вот если один человек переехал из Нью-Йорка, скажем, в Сан-Франциско, а второй пока не готов бросить все и переехать тоже, то надо расставаться. Меня очень удивил такой практичный подход, когда школьные друзья моего сына решили расстаться перед колледжем, потому что парень уезжал учиться в Колорадо, а девушка оставалась дома, и пять часов на самолете — непреодолимая преграда. 18 лет, когда ещё быть романтичным, если не в 18 лет? — думала я, а сын меня совершенно не понимал и объяснял почему расстаться — это самый правильный выход. Все равно ничего не получится, говорил он, зачем же себя обманывать? Надо честно расставить точки над ‘i’ и дело с концом.

Интересно, что мои подруги в этом споре были на стороне ‘романтизма’, а наши мужья — на стороне моего сына. О биологии сейчас не буду, очень острая тема, в последнее время, различия между мужчинами женщинами, и я уверена есть очень романтичные мужчины и есть совершенно неромантичные женщины. Но меня как-то задело — может быть, я застряла в 19 веке и придаю слишком большое значение письмам, мыслям, воспоминаниям, надеждам и мечтам? И недостаточное сегодняшнему и практичному?

Пост этот задумывался совершенно не о романтической любви на расстоянии — это было вступление, навеянное названием. Написать я хотела о дружбе на расстоянии, которой никакие расстояния не страшны. Когда встречаешься с человеком раз в год или через 10, 15, 20 лет и общаешься так, как будто вчера расстался. Это совершенно бесценно, ты как бы путешествуешь во времени. Возвращаешься к себе тогдашнему и одновременно встречаешься с собой теперешним. Я очень рада, что у меня есть такие друзья. Старые, со школьных времён, и относительно новые.

Десять лет назад, отдыхая в Мексике мы познакомились с Любой и Эдиком — парой из Чикаго. Они отдыхали в том же отеле, что и мы, с детьми возраста наших детей, и у нас как-то все совпало. Познакомились мы, кстати, благодаря моему папе и фотоаппаратам Nikon — папа и Эдик приметили друг друга на пляже именно благодаря Nikon, которыми они оба запечатлевали окружающую красоту. Такие случайно возникающие дружбы на курортах обычно не выживают, тот самый long distance relationship говорит, что если между людьми пара часов самолётом, то общение проблематично, и скоро сходит на нет.

Но, мне кажется, это зависит. Познакомились мы в декабре 2007, а в мае 2008 ребята приехали в Нью-Йорк на длинные выходные. В июле мы полетели в Чикаго. Потом были поездки вместе в Канаду, Южную Африку, бесчисленные визиты друг к другу в гости — на машине 14 часов или самолётом на 3 дня, главное — желание.

В этом году, на мой день Рождения, ребята должны были прилететь к нам на пару дней. За день до отлёта их самолёт отменили — совсем. Они сели в машину и за 15 часов были на месте. Вчетвером (с детьми, уже взрослыми, и наши дети тоже по прежнему с удовольствием общаются), со своей шикарной собакой Радой. Как я была рада их приезду, как благодарна, что они так легки на подъем! Болтать заполночь, вспоминать, как искали Южный Крест в небе Африки в ноябре, споря до хрипоты (утром поверить, что его таки в это время года было не видно); салют, устроенный во дворе Чикагского дома, чтобы нашей тогда 4х летней Нике было весело; коньяк из пробочки в кафе книжного магазина городка Фредериксон -«вы меня позорите!» кричала я. «Ты выпей с нами» говорил Эдик, «трезвой тебе с нами будет тяжело». У нас много историй. Но главное — не истории. Истории появляются как результат. Главное — душевность и тепло, и желание им делиться. И расстояния тогда не имеют никакого значения.

Япония — далекая и загадочная. Часть 1я

В Японию очень хотел поехать мой сын Макс. Уговаривал меня, учил язык (ну или те системы иероглифов, что используются в настоящее время, как сказать “Аригато” — то есть спасибо, и что сказать “Аригато” тоже непросто — есть как минимум 5 способов это сделать и в каждой ситуации только один из них единственно верный). А до Макса — мечтал о Японии мой старший сын Боря. То есть Япония в нашей семье передавалась по мужской линии 🙂 Может быть кто-то когда-то был самураем?

Я оставалась влюбленной в Европу и не поддавалась. Они мечтали без меня.

Но 2 года назад все сошлось — моя любимая подруга Ленка, которая вдохновила меня на многие поездки возможностью с ней увидеться, должна была 2 месяца провести с мужем в Киото. Муж у нее гениалный физик, скоро он придумает как нас с ней телепортировать друг к другу по требованию, но пока он работает над этим, я летаю самолетами разных компаний в те страны, где они так уютно и интересно в этот момент времени живут.

Ленка сопровождала мужа в Киото не в первый раз — они уже жили там целый месяц за год до нашей поездки, и я очень ярко помнила её рассказы о том, как можно выйти из дома и бродить по окрестным храма и горам, и время откатывается на пару-тройку веков назад, и буддистские монахи в оранжевых одеяниях знаками покажут тебе дорогу домой — в прямом и переносном смысле.

В Киото Лена научилась покупать вкуснейшую рыбу на ужин, и приправлять ее всевозможными местными соусами, и ещё она говорила как там все по другому, совершенно другой мир, и это можно только почувствовать, словами передать нельзя.

И вот, в январе 2018 года, узнав что Лена с мужем опять будут в Киото весь февраль, я решила подарить Максу поездку в Японию в честь окончания школы, а заодно увидеться с любимой подругой, и, может быть, проникнуться наконец Японией. Хотя, честно говоря, я не особо рассчитывала или стремилась “проникнуться”, главным стимулом было повидаться с Леной и сделать приятное Максу.

Готовиться особо было некогда — все решали, как обычно, в последний момент, за недели 3 до поездки покупали билеты на самолет, за 2 бронировали жилье и договаривались с гидами.

Еще, по совету опять же Лены, очень начитанной и образованной, я взяла в библиотеке 2 книги о Японии. Одну «Легенды Генджи», написанную в 1011 — 1084 годах Леди Мурасаки — придворной дамой и дамой сердца принца Генджи, и вторую “Сегун” (“Shogun”), Джеймса Клавелла — о борьбе за власть и становлении династии самураев Торонага и об английском капитане Джоне Блэкторне, потерпевшем крушение у берегов Японии и ставшем впоследствии самураем.

Торонага — реальный исторический персонаж — сёгун Токугава Иэясу, объединивший в 1603 году феодальную Японию, в образе Джона Блэкторна отразились реальные черты и факты биографии английского штурмана Уильяма Адамса (яп. Миура Андзин), действительно попавшего в начале XVII века в Страну Восходящего Солнца, прожившего там около 20 лет и умершего в 1620 году в возрасте 55 лет. В Токио есть ему памятник.

Книгу «Сёгун» я читала до поездки, во время, и после. С огромным интересом и удовольствием, и ни минуты не жалела о «лишнем весе» в грамм 500 — книга была внушительной и солидной, как и история, рассказанная в ней.

С каждой прочитанной страницей и с каждым днём, проведённым в Японии, я понимала насколько это другой мир, другая культура, обычаи и привычки. Чужеземцы могут пытаться понять Японию и японцев, но это всегда будет взгляд со стороны. Для того, чтобы понять этот мир глубже, надо быть японцем, или приблизиться к пониманию, прожив там полжизни.

Любить нельзя забыть

Сегодня посмотрела фильм Анны Меликян «8».
Он о том, как можно забыть человека за 8 дней. Принимаешь восемь таблеток, проходишь через несколько этапов — физический дискомфорт, ощущение одиночества в мире, воспоминания об этом человеке, и тд, и потом — все. На улице увидишь — не узнаешь. Вроде бы над такими таблетками работают, и они могут стать реальностью скоро.


Я бы никогда не стала их принимать. Это как выбросить кусок себя — даже не физический, а кусок души. Это твой опыт, только твой, он не может повториться, он для чего-то тебе был дан и вот — все, вычеркиваем. Мы же не пишем книгу своей жизни с цензорами — вымарывая главы или годы. Хотя, может быть иногда это надо? Сбой в системе, ошибка программистов? Ты не должен был вот это прожить, извини — перепутали. Давай сотрём, забудь, ерунда.
Мне кажется, нельзя. Мы всё таки живые люди, а не машины, хоть и очень совершенные, но не совершенные, не завершённые, с правом на ошибки. Отсутствие ошибок — это смерть. Стерильный мир, белые стены, белые бинты, холодный, искусственный свет.
Без печали нет веселья, без расставаний нет встреч, без памяти нет любви.

1000 островов и сказки Шахерезады

12 лет назад, ничего заранее не планируя, как у нас это часто бывает, мы загрузили 2х летнюю дочь и 7 летнего сына в машину и поехали на север, на 1000 островов. В Александрию — египетский город на реке из остатков айсбергов. По названию египетский, а по сути — маленький американский городок на северной границе штата Нью-Йорк и Канады.

Тогда выяснилось, что наша дочь не любит ездить в машине — ехать надо было 5 часов, а она начала плакать через 30 Минут после того как мы выехали из дома. Скорее всего, протестовала она не против долгой дороги, а из-за того что мы с ней не посоветовались и ничего не спланировали – но это я теперь знаю, когда ей 15 и она мастерски организовывает всех и вся. А тогда пришлось остановиться в Сиракузах, потому как были праздничные выходные и искать на ночь глядя гостиницу в маленькой Александрии, с двумя детьми, один из которых ревел уже часа 4, мне показалось не лучшим вариантом.

Нам тогда очень повезло — Друзья посоветовали, где остановиться в Сиракузах, в этом отеле была свадьба, но нам досталась последняя комната, и дочке даже дали маленькую детскую кроватку. Когда на следующий день мы приехали в Александрию, отправились в самую красивую гостиницу с видом на замок, нам тоже досталась там последняя комната. Дочка ночами плакала и не давала спать, сын просыпался, Наклонялся над её кроваткой и говорил «Ника, мы тебя все так любим, ну что ты хочешь? Пожалуйста, спи!»

Ника не спала. И не ела — никакие пиццы, суши, макароны не могли заменить бабушкиных котлет, к которым она привыкла. Вспоминаем теперь, конечно, с удовольствием — это удивительное свойство воспоминаний — плохое стирается, остаётся только то, что приносит радость. А иначе зачем вспоминать?

И вот 12 лет спустя мы приехали сюда же, на 1000 островов. У нас подряд три именинника — среднему сыну 20, мне и моей маме чуть побольше. Мой муж все организовал и спланировал, это был сюрприз мне. Очень приятно ни о чем не думать в преддверии дня рождения, довериться, собрать вещи, поехать и быть готовой удивиться и обрадоваться. Я люблю сюрпризы, особенно на свой день Рождения, иначе надо за все отвечать, продумывать, успевать. А так — все это сделали без меня. Если что не так — надо принять, ведь невозможно прочесть мысли другого, можно только сделать как кажется лучшим тебе и надеяться, что тот, для кого ты это затеял, будет рад твоему выбору.

Нам опять повезло — в дни празднования погода была идеальная, тёплая и солнечная. Муж снял целый остров. Этот район потому и называется тысяча островов — здесь река Святого Лаврентия разрезана островками — крохотными и побольше. Некоторые помещают только домик на стропилах, а другие — целые замки. Один такой знаменитый замок — Болдт — является главной местной достопримечательностью, туда возят экскурсии. С этим замком связана печальная история его владельцев, о ней сейчас не хочется вспоминать.

Наш остров назывался Эмо. Он был среднего размера, примерно как футбольный стадион. Узнать его было легко — на склоне был выложен из камней огромный белый якорь. Два домика могли поместить 16 человек. Ещё на острове был прелестный маяк-беседка, к которому вела винтовая лестница, костровище, где всю ночь общались наши взрослые дети и их друзья, и ещё пару нежилых построек. С большой земли можно было переправиться минут за пять. Если, конечно, есть лодка — никаких регулярных перевозок на островки из Александрии нет, надо или иметь свою лодку или рентовать на одной из ‘марин’ — лодочных станций. Наши друзья снимали дома на берегу, и заранее сняли по понтону. Наш понтон должен был приехать из Нью Джерси, но чуть не погиб по дороге смертью храбрых, впал в кому. У прицепа, на котором мой муж его перевозил, лопнула шина, в 2 часа ночи они с сыном ее поменяли, через километров пять она лопнула снова. Пришлось бросить понтон на дороге, его уволокла какая-то компания отвечающая за чистоту дорог. Судьба его решается.

Проблему с лодкой, которую снять на самые популярные выходные сезона в последний момент почти невозможно, с помощью друзей мы решили. На ней, правда, нельзя было плавать после заката, и праздник грозил превратиться в утренник. Но друзья опять пришли на помощь, их лодки плавали и ночью, и днём, и они помогли перевезти гостей.

Праздник удался на славу. Было море песен, стихов, музыки, смеха. Я смотрела на маму — она улыбалась и танцевала, и была очень красивой и молодой. Меня переполняли радость и благодарность — мне так повезло — в моей жизни очень много замечательных, талантливых, искренних и любящих меня людей. Это такое огромное счастье. Я думаю, каждому человеку можно пожелать бывать там, где тебе хорошо, с теми, с кем тебе хорошо. Лучше ничего и быть не может.

Под конец небо озарилось разноцветными огнями — мой муж ещё и фейерверк устроил. Это было так красиво и празднично, мне даже не верилось, что у нас свой личный фейерверк, и я вижу как поджигают каждую ракету, и она взлетает ввысь и разлетается множеством маленьких звёзд.

Наша жизнь — это тысяча островов. Маленьких и больших, солнечных и пасмурных, праздничных и будничных. И мы рассказываем себе истории о каждом из них, и истории эти, как сказки Шахерезады, всегда недосказаны. Пусть это будут хорошие и добрые истории — автор волен писать их так, как душа пожелает. Запоминать светлое и радостное, а о плохом — упоминать вскользь, не тратя энергии и душевных сил, они пригодятся для новых сказок и праздников.

Математика чувств

Хотела бы читать детям вслух то, что кажется интересным и важным. Не читаю — не хочется воевать за это право ‘почитать вслух’, не хочется просить и уговаривать ‘послушайте’, хочется просто поделиться, почувствовать общность интересов или переживаний. Иногда получается, к счастью.

Поделиться — это, наверное, подсознательное желание уменьшить переживание в себе — разделить с кем-то. Если ты не один, легче. Конструкция прочнее. А когда делишься хорошим — приумножаешь его, и этот прожитый и разделённый с кем-то опыт остаётся на дольше и становится прочнее.

Помню много-много лет назад читала вслух Викторию Токареву человеку, которого любила. И он слушал меня, подолгу, и у меня было чувство, что ему интересно. Может быть, ему просто было приятно слушать мой голос и смотреть на меня? Осталась благодарность — был готов разделить то, что мне было важно.

Мой муж терпеть не может, когда я пытаюсь прочесть ему что-то вслух. Просит перестать на втором предложении, у него какие-то свои ассоциации с чтением вслух, наверное. А смотреть на меня любит, на молчаливую, видимо.

Конечно, у всех у нас разные способы восприятия — у кого-то визуальный — надо видеть вооучию, иначе никак, у кого-то акустический — может быть такие люди любят, когда им читают вслух (я кстати, не воспринимаю на слух), у кого-то тактильный — на ощупь,- многогранно, кстати; у кого-то ассоциативный. Сейчас мы, наверное, пытаемся задействовать все перечисленные выше, чтобы справится с морем информации каждую минуту обрушивающейся на нас. Но ‘свой’ способ восприятия ближе. Я как-то просматривала в книжном магазине книгу Гари Чапмена, 1992 года. «Пять языков любви». Оказывается, кто-то чувствует себя любимым, если ему говорят ласковые слова; другому нужны действия (приготовить обед, траву постричь, починить что-нибудь), третьему больше всего важны общие интересы, четвёртому — подарки, пятому — прикосновения.

Понятно, опять же, что в идеале — обед на столе/трава пострижена, кино посмотрели и обсудили/на рыбалку вместе съездили, обнялись/поцеловались, и ещё букет цветов с работы принесли/подарили новый гаджет или ещё что-нибудь. Но это в идеале, то есть нереально. Поэтому, в идеале, знать на каком языке разговаривает человек, с которым ты живешь, и выучить его — если не в совершенстве, то хоть на уровне ‘спасибо, пожалуйста, как пройти в библиотеку’. Потому что если, к примеру, он будет дарить цветы и не выносить ведро, а она никогда не будет говорить ‘какой ты у меня замечательный’, но исправно кормить обедом, и при этом язык ее любви — действие, а его — ласковые слова и подарки, им будет трудно договориться. Представьте вам признаются в любви по-китайски, а вы ни слова по-китайски — вы что-нибудь поймёте? Вряд ли. Ритм другой, интонация, и так далее. То есть надо ‘учить матчасть’, то бишь язык, на котором говорит любимый/любимая. Тогда, может быть, будет легче делиться, и слышать, и быть услышанным. Найти общий язык — это, наверное, об этом?